Нам постель — темна могила,
Завес — саван гробовой.
Сладко спать в земле сырой…
— Папенька… Валенька… — шептала в полусне.
И кто — отец любимый, кто — жених возлюбленный, уже не могла отличить. Оба — одно. И любит вместе обоих.
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
Свиданье с Аракчеевым было страшно князю Валерьяну Голицыну, хотя он и смеялся над этим свиданьем.
Знал, что у государева любимца — белые листы бумаги, бланки за царскою подписью; он мог вписать в них, что угодно — чины, ордена, или заточение в крепость, ссылку, каторгу. Мог также оскорбить, ударить — и чем ему ответить?
«Я друг царя, — говаривал, — и на меня жаловаться можно только Богу».
Несколько лет назад прошел слух, будто сочинителя Пушкина высекли розгами в тайной полиции; лучшие друзья поэта передавали об этом с добродушной веселостью. — «Может ли быть?» сомневались одни. — «Очень просто, — объясняли другие: — половица опускная, как на сцене люк, куда черти проваливаются; станешь на нее и до половины тела опустишься, а внизу, в подполье, с обеих сторон по голому телу розгами — чик, чик, чик. Поди-ка пожалуйся!»