И, наконец, клятва:
«С мечом в руках достигну цели, нами назначенной. Пройдя тысячи смертей, тысячи препятствий, посвящу последний вздох свободе. Клянусь до последней капли крови вспомоществовать вам, друзья мои, от этой святой для меня минуты. Если же нарушу клятву, то острие меча сего, над коим клянусь, да обратится в сердце мое».
Голицын испытывал странное чувство: что такие люди, как Борисов, за каждое слово, каждую букву этой бедной тетрадки пойдут на смерть, — и не сомневался и, вместе с тем, понимал, что эта славянская республика — такое же ребячество, как пифагорийское шествие в селе Решетиловке.
«А может быть, так и надо? Если не обратитесь и не станете как дети…»[73] — подумал Голицын опять, как тогда в Петербурге, на сходке у Рылеева.
Борисов молчал, потупившись, и, взяв у него тетрадку, тщательно разглаживал согнувшиеся уголки листков. Голицын тоже молчал, и молчание становилось тягостным.
— А знаете, Борисов, ведь это совсем не политика, — проговорил он наконец.
— А что же? — спросил тот и, быстро взглянув на него, опять потупился.
— Может быть, религия, — возразил Голицын.
— Какая же религия без Бога?
— А вы в Бога не верите?