И тут уже все слова как об стену горох. А когда опять спрашивал их:
— Пойдете, ребята, за мной, куда ни захочу?
— Куда угодно, ваше благородье! — отвечали в один голос, воображая, будто командиры задумали поход за рубеж, в Австрию, чтобы там собраться всем бывшим семеновцам, просить у царя милости, и царь непременно их помилует, возвратит в гвардию.
Доказывая, что «природа создала всех одинаковыми», Бестужев нюхал табак с фейерверкером Зюниным, целовался с вахмистром Швачкою, а тот конфузился и утирался рукавом стыдливо, как бы христосуясь.
Рядового Цыбуленко учил грамоте и долго бился с ним, пока не начал он корявыми пальцами выводить в прописи большими кривыми буквами: «Брут. Кассий. Мирабо. Лафайет. Конституция».
Иногда Голицын присутствовал на этих уроках.
— Что такое свобода? — спрашивал Бестужев.
— Свобода есть дар Божий, — отвечал Цыбуленко.
— Все ли люди свободны?
— Точно так, ваше благородие!