En voyant tant de mal couvrir le mond entier,
Si Dieu même existait il faudrait le nier. [86]
Помните, я вам в Петербурге говорил, что умом знаю о Боге, а сердцем Его не хочу? И без Бога довольно мучений. Я видел под Лейпцигом предсмертные мучения раненых: мороз и сейчас продирает по коже, как вспомню. И ведь каждый-то из них знал, что волос с головы его не упадет без воли Отца Небесного… А по взятии Лейпцига нашел я в одной аптеке яд, купил его и с тех пор всегда ношу при себе.
Отпер ящик в столе, вынул пузырек и показал Голицыну.
— Вот свобода, кажется, бóльшая, чем во всех республиках, — от всего, от всего, а главное — от себя свобода… Я говорил давеча: одно из двух, — уничтожить заговор или уничтожить царя; но, может быть, есть и третье: уничтожить себя. Цицерон полагал в самоубийстве величие духа. И в «Меропе» у Вольтера, помните:
Quand on a tout perdu, quand il n’ya plus d’espoir,
La vie est une honte et la mort un devoir. [87]
Дa, умереть с достоинством — последний долг… А вы и в бессмертье души, Голицын, верите?
— Верю.
— Я понимаю, что можно верить, но как желать бессмертия, не понимаю, — продолжал Пестель: — так устаешь от жизни, что, кажется, мало вечности, чтобы отдохнуть. Это как ночлег, о котором думаешь, когда трясешься на почтовой телеге в знойный день: на простыни свежие лечь, протянуться, вздохнуть и уснуть…