Обводя взором лица слушателей, Голицын остановился невольно на Сашином лице; оно было прекрасно, как лицо девочки, которая в первый раз в жизни, не зная, что такое любовь, слушает слова любви. «Не оправдана ли ложь Бестужева этим лицом?» — подумал Голицын.
— Принимается ли, господа, предложение Верховной Думы? — спросил председатель.
— Принято! Принято!
— Не принимаю! — закричал Кузьмин, ударяя кулаком по столу.
— Чего же вы хотите?
— Начинать немедленно!
— Ну что вы, Кузьмин, разве можно?
— Не спеши, Настасьюшка: поспешишь, людей насмешишь, — унимал его Мазалевский.
— Что же вы за душу тянете, черт бы вас всех побрал! Лови Петра с утра, а как ободняет, так провоняет! Голубчики, братцы, миленькие, назначьте день, ради Христа, назначьте день восстания! — кричал Кузьмин, и глаза у него сделались как у сумасшедшего.
— День, час и минуту по хронометру! — рассмеялся полковник Тизенгаузен.