На ней было ожерелье из розового жемчуга, давнишний подарок персидского шаха. Много лет не надевала его; для чего же надела теперь? Уж не для того ли, чтоб ему понравиться? Неужели поверила в медовый месяц, старая, больная, полумертвая? Подумала об этом и застыдилась, покраснела.
— Вечером розовый жемчуг еще розовее, прекраснее; он похож на вас, — сказал государь, посмотрев на нее с улыбкою; помолчал и прибавил: — А знаете, как называют нас господа свитские?
— Как?
— Молодыми супругами.
Ничего не ответила, покраснела еще больше: в самом деле, в бледно-розовеющем лице ее была последняя прелесть, подобная вечернему отливу розовой жемчужины.
— Видите, смеются над нами, — наконец проговорила она. — Это все вы: слишком балуете меня; берегитесь, избалуете так, что потом сами рады не будете…
— Когда потом?
— А вот, когда уедете.
— Не думайте об этом, Lise.
— Не могу не думать. Мне надо приготовиться заранее, как больные к операции готовятся… Я давно хотела спросить вас: когда едете?