— Да, и просвещение — перед самым главным.
— Все народное — ничто перед человеческим! — заметил Бестужев.
Батенков только покосился на него угрюмо, но не ответил.
— Да главное-то, главное что, позвольте узнать? — накинулись на него со всех сторон.
— Что главное? А вот что, — затянулся он из трубки так, что чубук захрипел. — Русский человек — самый вольный человек в мире…
— Вот тебе на! Так на кой нам черт конституция? Из-за чего стараемся?
— Я говорю: вольный, а не свободный, — поправил Батенков: — самый рабский и самый вольный; тела в рабстве, а души вольные.
— Дворянские души, но не крепостные же?
— И крепостные, все едино…
— Вы разумеете вольность первобытную, дикую, что ли?