Потом заметался по комнате, сам не помня, что делает: то давал ей нюхать спирт, то искал пера, вспомнив, что жженым пером пробуждают от обморока, то мочил ей голову водою. То опять склонялся над нею, рыдая, целовал ей руки, ноги, платье и звал ее, и бился головой об угол кровати, и рвал на себе волосы.
– Убил, убил, убил, окаянный!..
То молился. – Господи Иисусе, Матерь Пречистая, возьми душу мою за нее!..
И сердце его сжималось с такою болью, что ему казалось, он сейчас умрет.
Вдруг заметил, что она открыла глаза и смотрит на него со странною улыбкою.
– Афрося, Афрося… что с тобою, маменька?.. Не послать ли за дохтуром?..
Она продолжала смотреть на него молча, все с тою же непонятною улыбкою.
Сделала усилие, чтобы приподняться. Он ей помог и вдруг почувствовал, что она обвила его шею руками и прижалась щекой к щеке его с такою тихою детски-доверчивой ласкою, как еще никогда:
– Что, испугался небось? Думал, до смерти убил? Пустое! Не так-то легко бабу убить. Мы, что кошки, живучи. Милый ударит – тела прибавит!
– Прости, прости, маменька, родненькая!..