Послышался тонкий, жалобно-певучий звон: то ударили к заутрене в била – служившие колоколами дубовые доски, подвешенные на веревках из крученых воловьих струн; ударяли в них большим гвоздем троетесным; по преданию. Ной таким благовестом созывал животных в ковчег. В чутком безмолвии лесов был сладостно грустен и нежен этот деревянный звон.
Странники крестились, глядя на святую обитель – последнее убежище гонимых.
– Святися, святися. Новый Иерусалиме, слава бо Господня на тебе возсия! – запела Киликея с умиленною радостью на прозрачно-бледном, точно восковом, лице.
– Все скиты разорили, а этого не тронули! – заметила Виталия. – Покрывает, видно, сама Царица Небесная дом свой покровом святым. В Откровении-де писано: дано Жене два крыла орлия, да парит в пустыню…
– У царя рука долга, а сюда не хватит, – проговорил один из странников.
– Последняя Русь здесь! – заключил другой.
Звон умолк, и все притихли. То был час великого безмолвия, когда, по преданию – воды покоятся, и ангелы служат, и серафимы ударяют крыльями в священном ужасе перед престолом Всевышнего.
Иванушка-дурачок, сидя на корточках, обняв колени руками, глядел недвижным взором на светлеющий восток и пел свою вечную песенку:
Древян гроб сосновен
Ради меня строен: