У Биберштейна, успевшего заснуть, вытащили из кармана платок, а у молодого Левенвольда серебряную табакерку.
Представлена была также Дафнис, гонением любовного Аполлона в древо лавровое превращенная.
Аполлон грозит нимфе:
Склоню невольно тя под мои руки,
Да не буду так страдати сей муки.
Та отвечает:
Аще ты так нагло поступаешь,
То имети мя отнюдь да не чаешь.
В это время у входа в театр подрались пьяные конюхи. Их побежали усмирять; тут же высекли. Слова бога и нимфы заглушались воплями и непристойной бранью.
В эпилоге появились «махины и летания».