Три-четыре сажени отделяют их от берега. Там уже сбегаются люди, кричат, кидают им багры с веревками и сами кидаются в воду, вбивают колья, валят на лед солому и хворост, рубят доски, мостят на живую нитку мосток.
Митька над всеми начальствует, смелый и ловкий, легкий, точно два за плечами его, на гусарском доломане, белых крылышка носят его по воздуху.
Димитрий с Мариной сходят на берег. Садятся на коней и скачут в бой.
Там, в бою, как бы два противоположных течения столкнулись в водовороте одни наступают, другие бегут.
Крики. Беда! Беда! Царевич убит! — Утонул! Сгорел! — Пропали наши головушки! Беги, ребята, беги! — Куда вы, черти? Назад! Царевич жив, — Да нет же, убит! — Врут москали, чтобы вас напугать да побить! — Где же он? — Вон, скачет сюда! — Да здравствует царевич Димитрий! — Так я и знал! Нет, брат, шалишь: такой не пропадает, в огне не горит, в воде не тонет! — В бой, ребята, в бой! Все умрем за царевича! — Ну, теперь, Московцы, только держись! Бей их, еретиков, антихристов!
Шум сражения. Ранние зимние сумерки, желтый туман. Мокрый, как будто теплый, снег. Глуше в тумане стук барабанов, ярче огонь оружейных и пушечных выстрелов.
В стане Московцев, на невысоком кургане, откуда видно поле сражения. Салтыков и Туренин смотрят на него в подзорную трубу.
Туренин. Что за диво? Наши как будто бегут…
Салтыков. Что ты, боярин, типун тебе на язык, только что ляхи бежали…
Туренин. Да, а теперь наши. Глянь-ка сам! Салтыков (смотрит, протирает стекла). Что такое? И впрямь, будто бегут…