— Пей, пей, — поднес ему Шуйский ковш ко рту, приподнимая голову. — Да чтой-то опять с тобой содеялось? Часто ли так? Уж не падучая ли, оборони Боже, как у… того? Ножичком-то, слышь, играючи, младенец в падучей зарезался…
Григорий сидел теперь на полу и, закрыв руками лицо, всхлипывая, повторял: «Ох, не могу… Не мучай меня. Христа ради, отпусти… Лучше в застенок, каленым железом, чем так…»
— Что ты, что ты, сынок… — хлопотал вокруг него Шуйский. — Все ладно, отпущу сейчас. Ну-ка встань, дай помогу, вот так. Отдохни.
Он хотел, было, усадить его, но Григорий, совсем очнувшись, провел рукой по лицу и проговорил твердо:
— Ты прости, боярин. Я, кажись…
— Ништо, ништо, родной. — прервал Шуйский. — Все ладно, отпущу сейчас, только вот допишу…
Быстро дописал письмо, запечатал.
— Грамотку отдай отцу игумену. Небось, никто тебя не тронет. Три денька поживи в обители, а я погадаю, подумаю: может, совсем отпущу, а, может, опять позову…
Вдруг сдвинул брови и другим, изменившимся голосом. строго приказал:
— Только смотри у меня, смирно сиди, ни шагу никуда из кельи, три дня! Слышишь? Понял?