Ян Замойский. А черт его знает! Беглый монах, хлоп Вишневецких,[27] жид некрещеный, аль сам бес во плоти. Лучше знают про то отцы-иезуиты, — их стряпня, их и спрашивай!
Пан Иордан. А я, панове, так полагаю, не в обиду будь сказано вашей милости. Кто он такой, нам горя мало. Сколько было примеров, что Бог возвышал и подлого звания людей: царь Саул[28] и царь Давид[29] тоже не белая кость. Так и этот, кто бы ни был, есть Божие орудие. Будет нам польза и слава не малая, как посадим его на московский престол: тут-то и запляшут москали под нашу дудку!
Ян Замойский. Кто под чью дудку запляшет, пану Богу известно; войну затевать из-за вора, лить за плута польскую кровь, черта делать оружием Божиим, — всему честному шляхетству позор!
Мисаил, заштопав штаны, появляется снова. Митька — с ним.
Пан Станислав (указывая на них). А вон и Силен[30] краснорожий, Дон-Кихота Московского Санчо-Панса верный, а тот, за ним, Купидончик сахарный, Маруськин паж, — тоже по имени Димитрий!
Пан Иордан. Как, еще один? Димитрий второй?
Пан Станислав. Второй или третий, смотря по тому, кто настоящий первый.
Пан Иордан. Иезус Мария, сколько же их всех?
Пан Замойский. Сколько теста хватит: мы нынче царьков, как московская баба — блины, печем!
Димитрий, после мазурки, усаживает Марину.