— Скажи им… скажи им все… ты знаешь…
Голос ему изменял, он что-то шептал быстро, глухо и невнятно.
— Слышишь, слышишь, Флетчер?..
— Нет, милорд, я ничего не слышу.
— Боже мой! Боже мой! Кончено…
— Попробуйте сказать еще раз.
— Не могу… поздно… кончено…
Так и умер, не сказав.
И вся его жизнь, вся его поэзия — тот же предсмертный лепет, усилие и невозможность сказать, открыть тайну любви ненавидящей.