Не отомщенную меня он презирает». [57]
Бывший друг, сосед и родственник Данте, форезе Доната, в бранном сонете, жестоко обличает этот позор отца и сына:
…Тебя я знаю,
Сын Алигьери; ты отцу подобен.
Такой же трус презреннейший, как он. [58]
Зная исступленную, иногда почти «сатанинскую», гордыню Данте, можно себе представить, с каким чувством к отцу, тогда уже покойному, он должен был, молча, проглотить обиду. Вот, может быть, почему никогда, ни в одной из книг своих, ни слова не говорит он об отце: это молчание красноречивее всего, что он мог бы сказать. Страшен сын, проклинающий отца; но еще страшнее — молча его презирающий.
В небе Марса, увидев живое светило, «топаз живой»,[59] — великого прапрадеда своего, Качьягвидо, Данте приветствует его, со слезами гордой радости:
Вы — мой отец. [60]
Это значит: «Мой отец, настоящий, единственный, — вы; другого я знать не хочу».
О, ветвь моя… я корнем был твоим!