Но как же не узнает он, чьи глаза глянули на него сквозь наплаканную ледяную глыбу слез, чей голос молит его: «открой мне очи!», как в нем не узнает он себя самого? Или узнает и, еще больше обезумев от страха, еще лютее ожесточает сердце свое против лютой жалости? Но как бы ни ожесточал его, — не ожесточить до конца. Эти мгновенные припадки безумия проходят так же внезапно, как наступают, и снова вся душа его истаивает от жалости, как воск — от огня.
Если трудно не жалеть и низкие души в муках ада, то насколько труднее — высокие.
Томит меня великое желанье
Узнать судьбу тех доблестных мужей,
Что отдали добру всю душу…
На небе ли блаженствуют они,
Иль мучатся в аду? — [710]
спрашивает Данте одну из этих душ и не может или не хочет поверить, что мучаются в Аду и они, эти подвижники добра. Только что видит их издали, как уже чувствует, что они ему — «родные».
Коль от огня была бы мне защита,
Я бросился б к родным теням в огонь,