«Образ жизни их подобен тому, которому эллинов учил Пифагор», — замечает Иосиф.[355] Общность имущества, безбрачие, отказ от животной пищи и кровавых жертв; белые льняные одежды; поклонение солнцу, как живому образу Божиему; учение о первородном грехе и о «теле — темнице души»; трехлетний, перед посвящением, искус и страшная клятва молчания о тайнах братства; магия, теургия, символика чисел, — все у них пифагорейское.[356]
В белые ризы облекся я,
от смертей и рождения очистился,
и блюду, да не коснется уст моих
пища животная, —
могли бы сказать и ессеи, как Еврипидовы критяне.[357]
Зная все это, трудно поверить, что ессеи — прирожденные иудеи, а не в самом деле «особое племя».
X
Видную тоже с Назаретского холма, гору Кармил, где Илия, первый Креститель огнем, сводит огонь с неба на окруженный и облитый водой жертвенник (I Цар. 18, 38), — гору эту, лет триста после Илии, посетил Пифагор, ученик Орфея — Диониса Критского.[358] Здесь, уже и помимо Иосифа Флавия, — глухой намек на возможную в ессейских мистериях-мифах связь древних тайн Востока с древнейшею тайною Запада: жертвенник, окруженный водой, с нисходящим на него огнем, не образ ли огнем истребленного Атлантиды-Острова?
Остров Блаженных где-то за Океаном, на крайнем Западе, «Закате всех солнц», — Ессейский рай.[359] Иосиф говорит о нем так, что невольно вспоминается, может быть, и ему самому, «Атлантида» Платона, и стих Горация: