II
Чтобы глубоко сомневаться, надо верить глубоко: глубже всего верующие люди, святые, и сомневаются глубже всего.
„Право же, иные из них не ниже тебя по развитью… Такие бездны веры и неверья могут созерцать, в один и тот же момент, что иной раз кажется, только бы еще один волосок, — и полетит человек в бездну“, — говорит Черт Ивану Карамазову. Опытом святых, может быть, не следовало бы и нам пренебрегать в ответе на вопрос: „Что такое Зло — дьявол?“
— Ты не сам по себе, ты—я, ты есть я, и более ничего… Ты сон и не существуешь, — борется Иван с Чертом.
— По азарту, с каким ты отвергаешь меня, я убеждаюсь, что ты все-таки веришь в меня, — смеется Черт.
— Нимало. На сотую долю не верю.
— Но на тысячную веришь. Гомеопатические-то доли ведь самые, может быть, сильные. Признайся, что веришь, ну, на десятитысячную… Я тебя вожу между верой и безверьем попеременно, и тут у меня своя цель… ведь когда ты во мне совсем разуверишься, то тотчас меня же в глаза начнешь уверять, что я не сон, а есть в самом деле… вот я тогда и достигну цели…
III
Черт Ивана Карамазова — только ли „бред“, „галлюцинация“, или еще что-то, хотя бы на ту „десятитысячную долю“, — какой-то неведомый религиозный опыт, прорыв в иную действительность, из трех измерений — в четвертое, какое-то видение — прозрение, как самому видевшему кажется, когда „сон“ уже рассеялся: „Нет, нет, нет! Это был не сон. Он был“.
„Критика чистого разума“ не могла бы, конечно, ответить на этот, за ее пределами поставленный, вопрос: „был или не был?“