Скрытое в свидетельстве Иоанна, исторически-твердое тело осязается лучше всего в таких для нас невообразимых, ненаходимых чертах, как эта:
нет у них вина, —
говорит Мать, а Сын отвечает:
что Мне до тебя, женщина? (Ио. 2, 3–4).
Сколько бы ни сглаживали этой режущей остроты, — не сгладят. («Что Мне и тебе, женщина?» — хотя и буквальный, но, по смыслу и по множеству других примеров на тогдашнем простонародном греческом языке, koinê, неверный перевод.) Слово это надо принять, как оно есть: вслушаться ухом, не оглохшим от двухтысячелетней привычки, в эту, для нас «фальшивую ноту», как бы от железа по стеклу скрежещущий звук, — так, как будто мы слышим его в первый, а не в тысячный раз; надо «удивиться-ужаснуться» ему до конца, — и может быть, мы поймем, что, если в нашей человеческой музыке нужны диссонансы для высшей гармонии, для высшего лада — разлады, то и в музыке божественной. Евангелии, — тоже.
Только что услышав в Вифаваре-Вифании глас Матери своей Небесной, Духа: «Ты — Сын Мой возлюбленный: в сей день Я родила Тебя», — не мог бы сказать Иисус земной матери: «Мать», так же как земному отцу: «Отец»; мог — только Небесной Матери и Отцу Небесному.[481]
Вот почему и в слове любви нежнейшей, какая только была на земле, когда, вися на кресте. Сын глазами укажет матери на любимого ученика, брата Своего нареченного, — Он не назовет ее «матерью».
Женщина! вот сын твой. (Ио. 19, 26.)
Мог ли бы Он так назвать ее, если бы не знал, что и ей открыта эта святейшая тайна сердца Его — любовь, соединяющая Их обоих, земную и Небесную?
Вот в какую глубину сердца Господня мы заглядываем сквозь «светотень» Иоанна, как сквозь темную ясность вод — в их глубину бездонную; вот для какой божественной гармонии нужен этот диссонанс человеческий.