вспомним и этот рассказ того же неизвестного в „Деяниях Иоанна“. Призрачно-легким шагом Идущий по камню, где не могло быть следов, начинает, а Идущий по воде кончает: то связано с этим, — какою связью, внутренней ли только или внутренне-внешней, мы опять не знаем, но этого нам и не нужно знать, чтобы осязанием ученика прикоснуться к внутренней плоти Господа сквозь внешнюю; глазами ученика увидеть внутреннее лицо Господне сквозь внешнее; и уже от нас зависит, соединим ли мы эти два лица в одно — то самое, о котором сказано:
вот, Я с вами до скончания века. Аминь. (Мт. 28, 20.)
Вспомним все это, и, может быть, мы поймем, что Хождение по водам действительно было, хотя и не в протяжении нашего геометрического пространства, а лишь в одной точке его, где наше пространство, трехмерное, соприкасается с четырехмерным; не в длении нашего исторического времени, а лишь в одном миге его, где время соединяется с вечностью.
Теми же словами, какими говорит Иоанн о Воскресении, можно бы сказать и о Хождении по водам:
Иисус явил Себя ученикам Своим. (Ио. 21, 1.)
Не „явился“, потому что и призрак — то, чего нет, может „являться“, — а „явил Себя“, „Себя Самого“, как то, что есть, и перед чем, может быть, призрачно все, что мы считаем действительным.
VIII
…На гору взошел помолиться. Вечером же, лодка была посреди озера, а Он Один — на земле.
И увидел их, бедствующих в плавании, потому что ветер был им противный. (Мк. 6, 46–48.)
Так как еще до Умножения хлебов „времени прошло · много“, „время было позднее“, по свидетельству Марка (6, 35); „день склонялся к вечеру“, по свидетельству Луки, (9, 12); „настал вечер“, по свидетельству Матфея (14, 15), то здесь, у Марка, „вечером“, значит, вероятно, „в ранний час ночи“. Мог ли Иисус ночью, даже при свете почти полной, предпасхальной луны, увидеть лодку посреди озера, в „двадцати пяти или тридцати стадиях“, четырех-пяти километрах от берега (так по Иоанну, 6, 1), с вершины горы в 500–600 метров (средняя вышина гор на северо-восточном берегу озера, близ Вифсаиды)? Видел, может быть, лишь черную точку в дрожащей и сверкающей сетке лунных искр на волнах, как бы в ослепительном кипении расплавленного серебра; но не знал, что это, — лодка или только одна из тех черных мушек, что призрачно плывут и тают в глазах от слишком яркого света. Но если не внешним, то внутренним зрением увидел „бедствующих в плавании“. Думал о них в эту минуту и любил их так, как еще никогда. Эти Двенадцать (все, вместе с Иудой: предал, или хотел предать, но, может быть, раскается; „вошел в него сатана“, но, может быть, выйдет), эти Двенадцать были последним и единственным, что осталось у Него на земле, — спасенным, как из пожара, сокровищем. „Мир Его не узнал“, — эти узнали; „свои не приняли“, — приняли эти. Может быть, уже молился о них, в эту ночь, как в ту, предсмертную: