Этим словом: „боялись“, внезапно кончается, обрывается все Марково-Петрово свидетельство о Воскресении: что затем следует, уже позднейшая прибавка, может быть, Аристиона, из круга Эфесских учеников Иоанна Пресвитера или Апостола.[642]
Жены-мироносицы, первые на земле существа, узнавшие о Воскресении, никому ничего не сказали о нем, „потому что боялись“. Так же боялся и никому ничего не сказал о своем хождении по водам Петр; разве только шепнул кое-кому на ухо (этот-то шепот, может быть, и дошел до нас в свидетельстве Матфея). Но как ни драгоценна жемчужина I Евангелия, слово о Петре — молчание самого Петра еще драгоценнее.
XIV
И вошел к ним в лодку, и ветер утих. И они изумились так, что были вне себя.
Ибо не вразумились хлебами, но сердце их было окаменено. (Мк. 6, 51–52.)
Так же внезапен и этот конец — обрыв, в свидетельстве Марка о хождении по водам, как тот, в его же свидетельстве о Воскресении.
Жен, бегущих от Гроба Господня, „трепет объял и ужас-восторг“, έκστασις, „исступление“, „выхождение из себя“. И ученики, приняв Идущего по воде в лодку, „были вне себя“, Корень этих двух слов один, — древнейший, от начала до конца времен, вечный корень всех таинств, Экстаз. Здесь-то, кажется, и ключ, ко всему.
„Вышли из себя“, из тела своего, трехмерного, отдельного, и вошли в единое, общее тело, — Его.
Да будут все едино, как Ты, Отче, во Мне, и Я в Тебе.
Но вышли только в одно мгновение, чтобы тотчас же снова вернуться в себя, отяжелеть, упасть назад, каждый в свое тело, угрузнуть в нем, так же как, усомнившись, Петр угрузает в пучине вод. Только что расплавленное, сердце их окаменеет вновь. Так же не поймут того, что было давеча с хлебами, как и того, что было сейчас с их телом. Верят во все чудеса, и в это; но все еще не верят в Него, чудо чудес.