Когда же Он вошел в Иерусалим, весь город пришел в движение, и говорил: кто это? (Μς. 21, 10).
…Не знаем, откуда Он, πόθεν εστιν. (Ио. 9, 29.)
Видят, что Он как будто прячется от них, и не понимают, зачем.
Кто же Ты? (Ио. 8, 25). — Долго ли Тебе держать нас в недоумении? Если Ты Христос, скажи нам прямо. (10, 24).
Прямо не может сказать, так же как знамения с неба не может показать «роду сему лукавому и прелюбодейному»; сами должны увидеть, узнать, что это Он.
Если так, то значит, много было узнаваний, исповеданий; но такого, как здесь, в Кесарии Филипповой, не было: первое, все-таки, и единственное, — это. Только теперь действительно сделали выбор и, оставив все, пошли за Ним в изгнание, в отвержение, в проклятие всем Израилем, а может быть, и всем человечеством.[669] Бывшие исповедания, все — как во сне; это одно — наяву; те — только бледные зарницы этой Кесарийской молнии; медленно-долго узнавали — узнали вдруг.
Здесь, в Кесарии, только что Петр сказал: «Ты — Христос», — родилось христианство, потому что все оно — в трех словах: «Иисус есть Христос». Тайна Вифлеема или Назарета — Рождество Христа в человеке; тайна Кесарии Филипповой — Рождение Христа в человечестве. Родилось христианство — умерло язычество, «умер Великий Пан». Только что Петр сказал: «Ты — Христос», — здесь, в священной роще Пана, может быть, пронесся, над головами Тринадцати, в ночной темноте, по верхушкам деревьев, как бы панического ужаса шепот, — умирающего бога Пана последний вздох.
Умерло язычество — умер и Израиль. Этого Петр еще не знает; узнает Павел. Если «Израиль» значит «Закон» а «конец Закона — Христос» (Рим. 10, 4), то Он же — и конец Израиля. Здесь, в Кесарии Филипповой, Петр, только что сказал: antach Meschina, «Ты — Христос», — убил Израиля.
XIV
Лучше всего объясняет исповедание Петра Иоанн: