Так бы и нам взглянуть на Рождество, чтобы увидеть его и понять лучше всех богословов и критиков.
VII
Verbum caro factum est, magna pulchritudo
Слово стало плотью, — красота великая! —
молится, поет бл. Августин.[226] Ангельскими перстами, легкими, как сон, соткана вся из звездных лучей эта «красота великая», — Ave, Maria gratiosa, — не наши земные, темные, непроницаемые, неподвижные, в трех измерениях, плотские образы, а неосязаемо-пролетающие, прозрачно-светлые, но более, чем все земное, действительные, небесные тени. Музыкой тишайшей в них сказано все, почти без слов, или вернее умолчано — и все-таки сказано.
Может быть, всего удивительней, что так бесконечно много в бесконечно малом сказано. Самое великое — самое малое — Атом. Если его «разложить», разрядить заключенные в нем силы полярности, — что будет? Этого еще не знают физики, делая опыты «разложения атома»; может быть, ветхий мир наш рушится, и возникнет новый.
Мужа не знаю, (Лк. l, 34),
на этих трех словах — только на них — зиждется весь догмат о Бессеменном зачатии — всесокрушающая, всетворящая сила Атома. Ею древний мир, дохристианский, весь разрушен, и новый — создан. Если бы эти три слова не были сказаны, то белая, белее снеговых Альп, Благовещенская лилия — Maria di gratia plen — Миланский собор не вырос бы; Винчиевская темная «Дева Скал» премирной улыбкой не улыбнулась бы; Беатриче не встретил бы Данте ни на земле, в «Новой Жизни», ни на небе, в «Божественной Комедии», и не сказал бы Гёте:
Здесь небывалому
Сказано: будь!