«Я люблю Бога», — никогда не говорит Иисус; Сын о любви к Отцу не говорит, потому что Он сама Любовь.
«Господи, покажи нам Отца, и довольно для нас». — «Столько времени Я с вами, и ты не знаешь Меня, Филипп? Видевший Меня, видел Отца» (Ио. 14, 8—10.) Этого никто из людей не говорил и не скажет.
«Богом» никогда не называет Отца, и людям никогда не говорит: «Наш Отец», а всегда «Мой», или «ваш», потому что Он — Сын Единородный, Единственный.
Люди чувствуют Бога Творцом, а себя — тварью; только у одного человека, Иисуса — чувство рожденности — несотворенности. Надвое для Него делится мир: все человечество и Он один с Отцом.
XXI
Память о небе у людей как бы отшиблена страшным падением с неба на землю — рождением; только у Него одного уцелела. Чем был до рождения и чем будет после смерти, в лоне Отца, знает — помнит первым «знанием-воспоминанием» (anamnêsis Платона.)
«Прежде нежели был Авраам, Я есмь» (Ио. 8, 58) — это для Него так же просто, естественно, как для нас «вчера». В этом чувстве «предсуществования», «премирности», — все та же небывалость Его, единственность.
В двух мирах живет всегда — в том и этом: «Я исшел от Отца и пришел в мир; и опять оставляю мир, и иду к Отцу» (Ио. 16, 28.) Тот мир для Него не черная ночь, как для нас, а прозрачные сумерки; тот — почти как этот. Небо помнит, как изгнанник — родину, но не далекую, а близкую, вчерашнюю.
Знает — помнит все, что было и будет, но людям не может сказать; мучается мукой вечной немоты, несообщимости. «О, род неверный! доколе буду с вами? доколе буду терпеть вас?» (Мк. 9, 19.) Любит людей, как никто никогда не любил, и один среди них, как никто никогда.