Дио ясно увидела леопардовую шкуру на узеньких, как бы детских, плечиках; очень простую, белую, длинную одежду-рубаху из такого прозрачного льна — «тканого воздуха», что сквозь нее сквозили на смуглых, худеньких, тоже как бы детских, ручках, немного повыше локтей, пестрые наколы — иероглифы Атонова имени; божеский посох в одной руке, бич — в другой; на голове — царский шлем-тиара — хеперэш, грушевидная, из бледного чама — сребро-золота, вся в лапис-лазуревых звездах-шишечках, с золотою, на челе, свившейся солнечной змейкой, Утой.
Все это увидела она, но на лицо не посмела взглянуть. «Ужо взгляну, когда буду плясать», — подумала и побежала наверх, на крышу Атонова храма.
— Ниц! Ниц! Ниц! Царь идет! Бог идет! — кричали скороходы-глашатаи, и люди падали ниц.
Шествие вступило во врата Атонова храма.
Храм Солнца, Дом Радости, состоял из семи многостолпных дворов с башенными вратами — пилонами, боковыми часовнями и тремястами шестьюдесятью пятью жертвенниками. Семь дворов — семь храмов семи народов, ибо, как сказано в Атоновой песне:
Все племена пленил ты в свой плен,
Заключил в узы любви.
Некогда «людьми», ромэт, были для египтян только сами они; все же остальные народы — «не-людьми»; а теперь все — братья, сыны единого Отца Небесного, Атона. Храм Солнца был храмом рода человеческого.
Семь дворов — семь храмов: первый — Таммуза вавилонского, второй — Аттиса хеттейского, третий — Адона ханаанского, четвертый — Адуна критского, пятый — Митры митаннийского, шестой — Эшмуна финикийского, седьмой — Загрея фракийского. Все эти боги-люди, страдавшие, умершие и воскресшие, были только тени единого солнца грядущего — Сына.
Семь открытых храмов вели к восьмому, сокровенному, куда никто никогда не входил, кроме царя и первосвященника. Там взносились, в вечном сумраке, шестнадцать Озирисов-великанов, алебастровых, бледных, как призраки, в туго натянутых мумийных саванах, в божеских тиарах, с божескими посохами и бичами в руках, — все на одно лицо — царя Ахенатона.