— Царь да живет! — воскликнули все, падая ниц.
Вдруг лицо Мериры исказилось.
— Кошка опять! — прошептал он, уставившись в темный угол палаты.
— Кошка? Где? — спросил Тута, быстро оглядываясь.
— Вон, в углу, видишь?
— Ничего там нет.
— Да, ничего. Должно быть, почудилось…
Он провел рукой по лицу и усмехнулся:
— Заги, Хехеки, пантеры сокологлавые, крылатые, с человечьим лицом на спине, с распускающимся лотосом вместо хвоста, с брюхом в острых сосцах, как в зубьях пила, — много, говорят, по ночам этой нечисти бродит… А может быть, ничего и нет? Бабьи сказки, бабьи сказки… Хехеки-хехеки! — вдруг тихо рассмеялся он таким страшным смехом, что у Туты мороз прошел по спине. — Вон, вон, опять, смотри! Только это уж не кошка, — это он, Уаэнра! Видишь, какое лицо, дряхлое, древнее, вечное. Если бы человек промучился в аду тысячу лет и снова вышел на землю, у него было бы такое лицо… Смотрит на меня, смеется — знает, что хочу его убить, думает, не смею… А вот, погоди-ка, ужо тебя!
Пошатнулся, едва не упал. Все кинулись к нему. Но он уже оправился. Лицо его было почти спокойно, только в углу рта что-то дрожало непрерывною дрожью и тихая усмешка кривила губы.