Тэйя взяла целых три яйца. В рукавичках было неудобно есть: запачкалась желтком, что, впрочем, было не очень заметно среди желтых полос от благовонной масти.
— Аита! Аита! — вдруг произнесла она громко, в наступившем молчаньи, когда все занялись яйцами, и засмеялась странным для ее толщины, тоненьким смехом: точно зазвенела жаба серебряной трелью.
Айя взглянул на нее и понял, что надо делать. Начал рассказывать о хорошенькой Аите, жене одного из царских вельмож, изменявшей мужу, под самым носом его, так смело и ловко, что всем это было известно, кроме него.
— Поела, обтерла рот и говорит: «Я ничего дурного не сделала!» — заключил Айя рассказ.
— Как? Как? — засмеялся царь. — «Поела, обтерла рот…» — несколько раз начинал он и все не мог кончить от смеха.
— Обтерла рот и говорит: «Я ничего дурного не сделала!» — повторил Айя.
— А еще как ты говоришь? «Нечего плакать…» — опять начал царь и не кончил.
— Нечего плакать над прокисшим молоком! — кончил Айя.
Тута был спасен: Руру забыли.
В это время Дио шепталась со страженачальником Маху.