Рита и Маки полулежали на подушках, у самой воды, под кустом белых, алых и розовых роз.
— Раньше зачем не сказала, дура? Можно бы сделать выкидыш, а теперь вон какое брюхо: пожалуй, поздно, — молвила Рита, щупая Макин живот, как опытная бабка-повитуха. Чудовищным казался этот живот беременной женщины у маленькой девочки, почти ребенка. — Снадобье есть у эфиоплянки, Заакеровой наложницы. Хочешь, спрошу? Может, и теперь еще можно.
— Ох, Рита, не надо, не надо об этом!
— Ну, ладно, не скули… О чем, бишь, я? Да, насчет Анки. Анки хочет к Туте бежать. В тюрьме-то молодцы недолго насиделись, в Нут-Амон бежали: должно быть, подымут восстанье… Нет, я бы их не выпустила так: тут же бы на месте убила. Да сановники наши все — подлецы, изменники…
Говорила нехотя, видимо, думая о другом. Вдруг усмехнулась, как будто вспомнила что-то веселое:
— Шиха — умница! Знаешь, что он о царе говорит?
Шиха был великий жрец, скопец бога Аттиса.
— Что? — спросила Маки. При имени Шихи чуть-чуть вздрогнула, и Рита это заметила.
— Царь, говорит, так живет, как будто все на свете хорошо, а ведь не все хорошо!
— Не все хорошо? — повторила Маки и сдвинула брови, с детским усильем стараясь понять.