Там все бежали, как на пожар, в одну сторону, от Ризитской пристани к Хеттейской площади.
Было темно, луна еще не всходила, только звезды мерцали на небе и где-то полыхало красное зарево.
VII
Люди толпились на площади. Смутный гул голосов прерывали отдельные возгласы:
— Слава Амону Всевышнему! Слава Хонзу, сыну Амонову!
Вдруг, сначала издали, а потом все ближе и ближе, послышалось стройное пенье. Площадь осветили красные светы факелов, и торжественное шествие вступило на нее.
Впереди — ливийские наемники; за ними — опахалоносцы, кадилоносцы; потом — хоремхэбы — жрецы-заклинатели; и, наконец, двадцать четыре старших жреца-нетератефа, по двенадцати в ряд, с бритыми головами, в леопардовых шкурах через плечо, в белых, широких, туго накрахмаленных, как бы женских, юбках, несли на двух шестах божий ковчег — Узерхет, ладью акацийного дерева, с льняными парусами-завесами, скрывавшими маленькое, в локоть, изваяньице бога Амона. Тень его сквозила сквозь тонкую ткань в трепетном свете факелов; но и на тень бога люди не смели взглянуть: увидеть — умереть.
За ковчегом шла толпа. Пели хором:
Слава Амону Всевышнему,
Слава Хонзу, Сыну Амонову!