Папа нетерпеливо жевал старческими губами: художник видел, что он собирается что-то сказать.
«Ну, вот, — подумал Буонарроти с отвращением и скукою», — начнутся советы.
Юлий приблизил лицо к Сивилле Кумской[8], чтобы рассмотреть страшные мышцы загорелой руки, которою старуха-исполинша поддерживала на коленях открытую книгу, читая в ней пророчество.
— Да, терпение, дьявольская анатомия! — произнес папа и обернул лицо к художнику. — Клянусь спасением души моей, я ничего подобного не видел. Но это невозможно, — слышишь?
— Что невозможно, ваше святейшество?
— Я говорю, Буонарроти, невозможно так работать. Ты хочешь того, что выше сил человека. Когда ты думаешь кончить потолок, если будешь выписывать каждый мускул, каждую жилку?..
— Я не могу иначе, — произнес Микеланджело.
— Да для кого, скажи на милость, для кого? Когда снимут леса, потолок будет на такой высоте, что всех этих твоих морщинок, мускулов и складочек все равно никто не увидит. Надо стоять здесь, на подмостках и смотреть в упор, чтобы оценить эти подробности. Зачем же тратить время и силы? Это сумасшествие.
— Я не могу иначе, — повторил Микеланджело, не скрывая досады.
— Затвердил, как попугай, не могу иначе, не могу иначе, а ты моги. Слушай, Буонарроти, я стар, смерть у меня за плечами. Я хочу, чтобы ты кончил работу прежде, чем я умру. Ты должен кончить. Скорее, слышишь? Не выписывать — я так хочу — скорее!