Но тотчас опять подымаются крики:
— Сегодня Бонапарт омрачил свою славу, тьфу!
— Бонапарт вел себя королем!
— Ну-ка живей, председатель, голосуй! — переходят якобинцы с «вы» на «ты» по старому, доброму обычаю Террора.
Кто-то за что-то голосует, но в таком шуме, что нельзя понять, кто и за что. Как накануне, в Бурбонском дворце, собрание бессильно топчется на месте, нелепо и жалко беснуется.
Бонапарт сошел в нижнюю залу. В первые минуты он так растерян, что бормочет бессвязные слова и никого не узнает.
— Генерал, — обращается к Сийэсу, — они хотят объявить меня вне закона!
Сийэс все еще сидит у камина, зябнет и не может согреться. Он поднимает на Бонапарта спокойные глаза, как будто не удивляясь, что произведен в генералы; без всякого движения в бескровном лице — лице Гомункула — произносит с конституционной важностью пророческие слова:
— Сами они будут вне закона!
И, немного подумав, прибавляет с твердостью: