Лишь слышался грохот пучины морской.

«Мне надо было умереть под Ватерлоо, — говорит он на Св. Елене, с совершенною ясностью, как бы даже „веселостью“. — Но горе в том, что, когда ищешь смерти, — ее не находишь. Рядом со мной, впереди, позади, — всюду падали люди, а для меня ни одного ядра».[459]

«Падут подле тебя тысяча, и десять тысяч, одесную тебя, но к тебе не приблизится». Эта неуязвимость, некогда благословенная, теперь становится проклятою.

Под грозной броней ты не ведаешь ран;

Незримый хранитель могучему дан.

«Я полагаю, что обязан моей звезде тем, что попал в руки англичан и Гудсона Лоу».[460] Вот куда вел его «незримый хранитель».

«Страшная палица, которую он один мог поднять, опустилась на его же голову».[461] И он как будто знал — помнил всегда, что так будет, и даже странно сказать, как будто этого сам хотел. О, конечно, хотел не хотя, как человек, глядящий в пропасть, хочет броситься в нее!

«Когда моя великая политическая колесница несется, надо, чтобы она пронеслась, и горе тому, кто попадет под ее колеса!»[462] Он сам под них попал. Понял ли тогда.

Круговращение великих колес,

Движущих каждое семя к цели его,