— Напойоне, — произнес он имя свое по-корсикански.
— Ка-ак?
— Напойоне.
— Да этакого имени и в святцах нет!
— В ваших нет, а в наших есть.
— В турецких, что ли?
— Napollionè, la paille-au-nez! — скаламбурил кто-то, и все подхватили, захохотали, запели хором:
— La-paille-au-nez! La-paille-au-nez! Соломинка-в-носу!
Так это прозвище и осталось за ним.
Если чересчур дразнили, ему хотелось кинуться с кулаками одному на всех, как, бывало, на айяччских мальчишек, но он этого не делал из презренья; отходил молча, стиснув зубы, и, забившись в угол, выглядывал оттуда горящими глазами, как затравленный волчонок. В оливково-смуглом лице его, в тонких, крепко сжатых губах, в огромных печальных глазах было что-то, внушавшее даже самым дерзким шалунам невольный страх: слишком дразнить его, пожалуй, опасно; волчонок бешеный.