Да это вовсе и не книга, не разговор с читателем, а разговор с самим собой и с Богом — чуть слышный шепот. Но он сильнее громов: умолкнут громы, а то, о чем этот шепот, не умолкнет во веки веков.
Это или совсем не действует, или так, как ни одна из книг. Этого нельзя читать безнаказанно: прочел — позабыл. Может быть, и забудется, но в самую страшную минуту жизни, в минуту смерти, вспомнится.
Не книга, а смертный приговор читателю. Тот «свиток», —
Воспоминание безмолвно предо мной
Свой длинный развивает свиток, —
который будет читать каждый из нас «в день гнева, в день оный, когда и праведник едва спасется».
II
Вообще Толстой нас против шерсти гладит, а здесь, в «Дневнике», особенно.
Книга о смерти. А мы смерти знать не хотим. Не знают смерти боги и звери. Но ведь мы не боги…
— Когда ты перестанешь мне твердить об этой гадости! — прерывал Соболевский Пушкина, когда тот говорил ему о смерти.