Анна сидит в кресле у камина. Павел у ног Анны, положив голову на ее колени, дремлет.
Анна. Баю-баюшки-баю! Спи, Пáвлушка, спи, родненький!
Павел. Какие у тебя глазки ясные — точно два зеркальца — вижу в них все и себя вижу маленьким, маленьким… А знаешь, Аннушка, когда я так лежу головой на коленях твоих, то будто и вправду я маленький, и ты на руках меня держишь, баюкаешь…
Анна. Спи, маленький, спи, деточка!
Павел. Сплю, не сплю, а все что-то грезится давнее-давнее, детское, такое же маленькое, как вот в глазах твоих. Большое-то забудешь, а малое помнится. Бывало, за день обидит кто, ляжешь в постель, с головой одеялом укроешься и плачешь так сладко, как будто и рад, что обидели… Ты это знаешь, Аннушка?
Анна. Знаю, милый! Нет слаще тех слез — пусть бы, кажись, всегда обижали, только бы плакать так…
Павел. Вот, вот!.. А тебя кто обижал?
Анна. Мачеха.
Павел. А меня мать родная… Ну, да не надо об этом… Зато, когда весело, так весело — расшалимся, бывало, с Борей Куракиным,[45] со стола учительского скатерть сдернем и ну кататься, валяться — пыль столбом. Из шкапов книжных полки повытаскаем, мосты военные строим. А лошадки, солдатики! А там уж и дела сердечные… Влюбляться-то чуть не с колыбели начал. В томах Энциклопедии Французской — книжищах преогромных, больше меня самого — все изъяснение к слову Amour ищу и с фрейлинами — против нас жили во флигеле — в окна переглядываемся. Не знал еще, что такое любовь, а уж дня не мог прожить без страсти. Подышу на зеркало и выведу пальцем имя возлюбленной, а услышу, идут — сотру поскорее. Раз на балу персик украл, спрятал в карман, чтоб любезной отдать, да забыл, сел, раздавил, по штанам потекло — срам! А красавицы-то, не шутя, на плутишку заглядывались: я ведь тогда — не то что теперь, курносый урод, — мальчик был прехорошенький. Портретик мой помнишь? Где он? Покажи-ка.
Анна снимает с шеи цепочку с медальоном и подает Павлу.