И, нагнувшись к вырезу, вдохнул запах мускуса, мирры, туберозы мучительной, и чего-то еще сладкого, страшного, как бы женского тела-тлена. «Ужо провалитесь все в преисподнюю!» — почудилось ему в этом смраде благоухающем.
— Какое это благовонье у сестры моей? — полюбопытствовал.
— А разве у вас нет такого в Египте? Весь Мемфис, говорят, как склянка с благовоньями.
— Такого нет, такого нет нигде! — прошептал он — Оно, как ты… пьяное.
Чуть не сказал: «распутное». А если б и сказал, может быть, не обидел бы.
— Благодарю за любезность! — рассмеялась Эранна. — А господин мой пьяных любит? Знаю, знаю, зачем ездил на Гору, за кем подглядывал! — пригрозила ему пальчиком.
«Уж не знает ли, как на плечах Гингра скакал?» — смутился Тута и переменил разговор.
— Есть у нас в Египте, на стенах святилищ, изображения: богиня любви, Изида-Гатор кормит грудью царя, прекрасного отрока; как младенец ко груди матери, он припадает к сосцам божественным…
— Ну, и что же? — усмехнулась она лукаво…
— Грудь у сестры моей, как у богини любви…