С давних лет герцог Альба был таким же благоговейным почитателем Терезы, как Филипп II.
«О, как бы я хотел увидеться с ней! Кажется, я сделал бы для этого сотни верст», — говорил о ней о. Грациано и, сидя в тюрьме, с умилением читал книги ее, особенно «Жизнь» и «Путь совершенства». Книги эти утешали его, но не исправляли. Зная доброе чувство герцога к ней, Тереза, по смерти его, написала его вдове утешительное послание, в котором обещала основать обитель имени герцога, и теперь надо было обещание исполнить. Приходило ли ей в голову, что святая обитель, основанная во имя герцога Альбы Кровавого, — это последнее дело Реформы, — невыносимое кощунство?
В первый раз, может быть, за все Основания, отправилась Тереза в г. Альбу уже не в бедной телеге, а в великолепной герцогской карете, но только что доехала до одного селения близ гор, Пеньяранде, как почувствовала себя так дурно, что впала в глубокое беспамятство. Чтобы немного укрепить ее, сестры не могли найти во всем местечке ни одного яйца; нашли только несколько сушеных винных ягод. Очень этим огорчалась сестра Анна.
«Дочь моя, ягоды эти пресладкие; сколько бедных людей не имеют и этого!» — утешала ее мать-игумения.
В Альбу приехали рано вечером, и хотя она почти падала от изнеможения, но хотела тотчас же приняться за хлопоты, и только по настоянию игумений и сестер той обители, где остановилась, легла в постель.
«Как я устала, как я устала! Вот уж двадцать лет, как я не ложилась так рано», — проговорила она, падая в постель, с такими же глазами, как у того издыхающего мула. Но на следующее утро, встала как всегда, пошла к обедне и причастилась. Так перемогалась, то ложась, то вставая, до Михайлова дня, когда, вернувшись от обедни, почувствовала такую слабость, что должна была лечь и уже не вставать. Сделалось сильнейшее кровотечение из горла. Сестры окружили ее, стали на колени и начали молиться.
«Заклинаю вас, дочери мои, не желайте, чтобы я оставалась дольше на земле, — нечего мне больше делать на ней, — и не молитесь об этом, но просите для меня у Бога вечного отдыха! — умоляла и еще говорила:
— Свято храните устав нашего Братства, но с меня не берите примера: я была дурною монахиней!»
Больше чем когда-либо была она уверена, что умирает «великою грешницей», и, может быть, казалось ей, что страшное место в аду — та выдолбленная в стене, темная и тесная яма, куда ее с такою бесконечною мукою некогда втискивали и все не могли втиснуть, — теперь окажется ей как раз впору.
«Сердца смиренного и сокрушенного Ты не презришь, Боже!» — все повторяла она, но так, что видно было, не слишком на это надеялась.