Пусть же я сяду, пусть же заплачу!
Далее клинопись стерта так, что трудно прочесть; но, кажется, мертвый только повторяет плач живого: «Кого возлюбил ты, тот сделался прахом; твой друг, твой Энгиду, он сделался прахом!» И заунывен, как вой ночного ветра, непонятный припев:
В пыли сидят на корточках!
В пыли сидят на корточках!
Опять стерто, уже так, что ничего нельзя прочесть, как будто нарочно здесь тайна веков легла на тайну вечности.
И, наконец, последний разговор, которым все кончается:
Гильгамеш.
Того, кто железом убит, ты видел ли?
Энгиду.
Видел.