LXIII
Так преодолевается Египтом ужас Достоевского, ужас мертвой механики или нечистой животности: средоточие мира — не Бог, а машина, или насекомое.
LXIV
Насекомым — сладострастье;
Ангел Богу предстоит.
Но вот и насекомое — в Боге: «Я всему молюсь. Видите, паук ползет по стене; я смотрю и благодарен ему за то, что ползет» (Кириллов, в «Бесах»).
LXV
Египетский розовый лотос, nekheb, со сладостно-свежим, анисовым запахом, при заходе солнца, закрывает чашу свою, сокращает стебель и уходит в воду, а утром опять выходит и раскрывается, выпуская спрятавшихся в нем насекомых. И новорожденный бог солнца, Гор, каждое утро выходит из распустившегося лотоса, как насекомое. «Он открывает вежды свои — и просвещается мир, день от ночи отделяется, и оживает вся тварь».
LXVI
Развращенным эллино-римскою внешнею красивостью — не красотою — нам понятно поклонение милой бабочке, нежной голубке, гордому льву и даже змее, таинственно-тихой; но смрадный козел, свирепый крокодил, безобразная лягушка, — нам кажется, что надо сойти с ума, чтобы поклониться такой животности. Египтяне — не сумасшедшие. Они хорошо понимают, что не все свято в животном. Не только глупого осла и грязную свинью исключают из круга поклонения, но и боевого коня, столь прекрасного. Сэт, злой бог, изображается тоже зверем, но баснословным, в природе не существующим, с тонкою, острою, умною мордочкой-клювом, воплощением не животной, а человечески-дьявольской хитрости.