Краткое веселье — белые, с желтыми сердцами, маргаритки по черному лаку слишком хрупких камаресских амфор — потухает в долгой скуке войны — «Илиады». Мертвенным холодом ее сменяется живая теплота «Одиссеи». «Илиада» — падение Трои — всей безоружной, бескровной, мирной, Крито-Эгейской, может быть, Атлантической древности, — восстание нового, «железного», кровавого, военного, Европейского века.
XXVI
Сумерки богов сходят с неба на землю Киммерийскою ночью варварства. Главный упадок, источник всех остальных, — в религии.
Кажется иногда, что у Гомера — не начало, а конец древней веры в богов, и что он почти в такой же мере, хотя, конечно, совсем в ином роде, «безбожник», как Еврипид и Лукиан. Солнечно-олимпийскою дымкою покрывает он черную бездну, куда провалились древние боги. «Видел Пифагор, когда сходил в ад, Гезиода и Гомера в вечных муках, за то что лгали они на богов и кощунствовали», — сообщает Диоген Лаэрций, должно быть, орфический миф. А вот суд Гераклита: «Люди обмануты в познании видимого, подобно Гомеру, а ведь он был всех эллинов мудрее». — «Стоит и Гомер того, чтобы прогнать его с (Олимпийских) состязаний и высечь розгами» (Heraclit, fragm. 56. — Pfleiderer, 34). Страшный суд и, может быть, несправедливый. Но Гераклит, конечно, не хуже нашего знал, кем был, и что для мира сделал Гомер.
Да, истинное несчастье обоих человечеств, древнего и нового, что их величайший поэт и мудрейший учитель — певец не мира, а войны, полубезбожник, слепой Гомер. Вместе с верой в богов, утратил он и веру в царство богов на земле — мир.
Нет и не будет меж львов и людей
никакого союза;
Волки и агнцы не могут дружиться согласием
сердца:
Вечно враждебны они, злоумышленны друг