Критяне ближе к нам и к будущему, современнее, «апокалипсичнее», бóльшие сообщники наши в добре и во зле, чем, может быть, все остальные народы древности, — вот первое и главное впечатление от этого восстающего из гроба Лазаря. Он еще нем, но по тому, как подходит к нам, смотрит на нас, мы узнаем, что это наш брат.
XXVIII
В оттисках критских глиняных и каменных печатей — такое множество крылатых баснословных чуд, что кажется, весь тамошний воздух полон трепетаньем, жужжаньем и гуденьем не наших стальных, а живых крыльев (Evans, Palace of Minos, 709). Наша мечта о полете, осуществленная в механике, смутно брезжит и здесь, но в мифе-мистерии — магии. Век Дедала-Икара, первых летунов, не похож ни на один из веков, кроме нашего.
В критских ваяниях и росписях, всюду — игры священных быков, «тавромахии»; бык в «летящем беге» (начало его мы видим уже в Ориньякских и Магдаленских пещерных росписях), а над ним — акробат, «головоход» гомеровский, скачущий через спину быка, перелетающий (Seunig., 35).
В Кноссе найдено изваяньице из слоновой кости такого плясуна — Икара бескрылого: должно быть, подвешенное на цепочке между двух столбиков, над скачущим быком — таким же изваяньицем, качалось оно, как бы реяло в воздухе. В тонком, жадно-вытянутом теле плясуна — такая безмерная воля к полету, что, кажется, во всем мировом ваянии нет ничего подобного (Drerup, 105).
XXIX
Здесь, на Крите, человек впервые увидел облака, в их тоже «летящем беге», и остановил его, изобразил: этого уже никто не посмеет сделать, до мастеров Итальянского Возрождения (Формаковский, 208). И никто уже не изобразит листьев болотной осоки так, что, глядя на них, кажется, слышишь ночной в них шелест ветра. Оттиск на одной печати изображает ствол облетевших осин, склоненных ветром над водною рябью затопленного луга, с уныло торчащими кольями упавшего плетня, и кажется опять, глядя на эти осины, слышишь свист и вой осеннего, может быть, потопного ветра с дождем, в наступающих сумерках (Evans, 697).
Эта, уже наша, новая, европейская динамика противоположна всей древней, восточной статике — вавилонской тяжести и египетской недвижности. Воля Египта — остановить вечность в мгновении; воля Крито-Эгеи, будущей Европы, а может быть, и бывшей Атлантиды, — окрылить мгновение в вечности.
XXX
Hannebu, «Морские племена», так называют крито-эгеян очень ранние, 1-й династии, египетские памятники (Dussaud, 40). Лучшего названья не придумаешь. Все древние всемирно-исторические народы — Египет, Вавилон, Элам, Хеттея — земляные, сухопутные; крито-эгеяне — первое племя морское, мореходное; с ним вступает в историю водная стихия — воля к движению, свободе, простору, безбрежности — окрыленности, такой же на воде, как в воздухе: парус тоже крыло. С Критом Атлантида входит в Европу.