XXI
Если так, то и в этой странице Святой Книги для нынешних людей — только «половое безумье», psychopathia sexualis, и легче всю Книгу отвергнуть, чем это принять. Вот что, однако, удивительно: этим безумьем заражено все человечество, вплоть до наших дней, потому что и евангельское слово о скопцах нам кажется «безумным»; только мы одни разумны. Но, судя по Европе-Содому, не вернее ли обратное: человечество разумно — безумны мы?
XXII
«Рим — Любовь», Roma — Amor, вещим оказался смысл этого обратного созвучья для обоих Римов, языческого и христианского. Древнее, может быть, уже непонятное, но все еще действенное, знамя Аттиса — двуострую секиру над пучком связанных копий с орлом и надписью: Senatus Populusque Romanus, — поднял языческий Рим, во главе своих легионов и прошел победителем весь мир.
«Папою» — древним именем бога Аттиса — назван и первосвященник нового христианского Рима, тоже победившего мир. С «крестом-секирою» Аттиса, Labrys, может быть, связан и Labarum, небесное знаменье, Крест, Константина Равноапостольного: Сим победиши.
Аттис для нас только тень тени, сон во сне. Но вот, два Рима, две величайшие твердыни мира, зиждутся на этой тени и сне; наши же твердыни разлетаются, как сон.
XXIII
Римляне, люди совершенного здравого смысла, поклоняются богу Андрогину, Аттису; если же у них рождается гермафродит, топят его в воде, думая, что таким рождением предрекаются великие бедствия, — конец Рима — мира. Это, конечно, суеверье, но, может быть, и смутная догадка о чем-то трансцендентно-действительном: бог Андрогин человеку-гермафродиту противоположен, как высшая точка двуполости — низшей, как чудо — чудовищу, новый космос — древнему хаосу. Нам эта половая эсхатология, чувство мирового конца в поле, так же недоступна, как существам трех измерений — четвертое, и это, может быть, одна из причин того, что мы, тоже люди как будто совершенного здравого смысла, не создали и, вероятно, никогда не создадим ничего подобного двум римским всемирностям, христианской и языческой.
XXIV
Слишком ли мы боимся «полового безумья»? Нет, недостаточно; наш страх — только здешний, земной, а пол, как смерть, в здешний порядок не вмещается, уходит — в нездешний, из трех измерений — в четвертое. Каждый любящий, — хотя бы только на миг, но мигом этим решаются вечные судьбы любви, — был или будет на тех рубежах, где кончается земная, Евклидова геометрия пола, и начинается — другая, неизвестная.