И доколе не постигнешь
Этих слов: «Умри и будь»,
Темным гостем будешь в мире
Проходить свой темный путь.
IX
В чем же заключаются для посвященных «надежды сладчайшие», hêdysterai elpidai, по слову Пиндара? (Новосадский. Елевзинские мистерии, 1887, с. 155.) «В древности, афиняне называли умерших деметрии», — сообщает Плутарх (Plutarch., de fac. in orb. lun. — Schelling, Ueber die Cottheiten). Это забытое древнее имя помнили и понимали только елевзинские посвященные. Прочие люди, теряя в смерти лицо свое, лежат в земле, безличные, как сваленные в общую могилу, тела убитых на поле сражения, или песчинки в куче песка; только посвященные, вступая в кровный союз с Матерью Землей, получают от нее бессмертное лицо — личность, и, если их будет больше, чем песка морского, — каждого из них, в день воскресения, узнает она в лицо, назовет — вызовет по имени из гроба, и спасет, как дитя свое спасает мать.
Х
Семени, чтобы расти, нужна темнота, а сердцу, чтобы веровать, — тайна. Если мера всякой религии тайна, то и по этой мере, греческая мифология не религия вовсе: в ней все открыто всем, как на большой дороге или на торжище; светло, ослепительно, — глазу негде отдохнуть. Но вот, мистерия, и сразу тайна, тень. Только здесь начало религии — душа эллинства. Это и само оно чувствует и тайну таинств, как душу свою, бережет; знает, что сердце открыть, значит убить.
Всюду солнечный день, только здесь, в мистериях, ночь; всюду «святое» — «светлое», только здесь — «темное». «Бог во мраке живет», здесь так же, как на Синае, поняли.
Сходство елевзинского зодчества с египетским недаром находили тайнолюбцы, египтяне: те же грозные, древние, циклопической кладки, как бы крепостные, стены; тот же постепенно сгущающийся при входе в многоколонное святилище, как в дремучий лес, таинственный сумрак, и совершенный мрак во святом святых (P. Foucart, 1. с., ed. 1914, p. 225).