Чтобы в голом вымысле и только случайно указано было с такою географическою точностью, пятью вехами, направление пути, и чтобы вехи эти поставлены были в должном порядке мифами, столь различными по своему происхождению, — очень мало вероятно; вероятнее, что направление это соответствует чему-то действительному, если не во внешних событиях, то в религиозном опыте преистории; кажется, здесь, в самом деле, кто-то прошел или что-то прошло, оставив легкий, но верный ряд следов. Если так, то и Деметра оттуда же, откуда все прочие боги мистерий, — из Атлантиды; носит недаром и она, подобно им всем, два смиренных знака на божественном теле своем — вулканического пламени обжог и потопной тины празелень.
Там, в Атлантиде, первая веха пути, а последняя, ближайшая к ним, здесь, в Елевзисе.
XIII
Вспомним глухой, едва ли тоже не елевзинский, намек Павзания (Pausan., IX, 39, 5): «Деметра есть Европа»; вспомним, чем была Европа на пути к христианской всемирности, — и мы поймем, почему Елевзинские таинства, по вещему слову Претекстата, «объединяют весь человеческий род».
Имя «Европа» значит, по Гезихию, «Страна Заката», «Сумеречная», «Темная», skoteinê, a одно из имен Елевзинской Деметры — «Скорбящая», Achea; та же скорбь в именах и «Атлантиды» — «Атласа» от корня tlaô, «терплю», «страдаю» (Hesych. s. v. Europê. — Cook, Zeus, 531). Если бы мы поняли, как следует это скорбное, темное, к темному Западу обращенное, лицо Европы-Деметры, то, может быть, поняли бы, что елевзинская тайна — не только языческая, прошлая, чужая, но и родная, будущая, христианская тайна Запада. Ту разгадать, значит разгадать и эту.
XIV
Кора-Персефона и Деметра — Дева и Мать: первое значение слова korê, не «дочь», а «дева». Две богини потом, а сначала одна: Дева-Мать или, вернее, Дева в Матери; в явном лице — тайное, как это и с человеческими лицами бывает (Harrison, Prolegomena, 274. — Fracassini, 431). Имя «Персефона», значит «Губящая» — смерть (Preller, 10). Персефона в Деметре — смерть в бессмертной, скорбь в блаженной, подземная в небесной; память «верхнего неба» о «нижнем», «звезд небесных» — о «подземных», — память и тоска по ним, потому что и в небе, как на земле, царит вечный закон «катода», «нисхождения». Первая черная точка скорби земной в небесной радости, как бы черная мушка на снежной белизне Олимпа, — вот что такое Персефона в Деметре, Хтония в Урании. Первая точка, но не последняя: некогда восстанут из подземных глубин титанические, может быть, самою же богинею вызванные, тени и пересекут лучезарный Олимп, как бы черного солнца черным лучом, черным клином вклинятся в белый Олимп. В тень войдет Деметра и уже не выйдет из тени; спустится по черному лучу с неба на землю.
Так родится Персефона, и с нею — уже не первая Земля, Небесная, Урания, а вторая — Земная, Подземная, Хтония, — наш мир.
XV
Incipit tragoedia, трагедия начинается идиллией. Сцена елевзинского театра в телстерионе, перед тремя тысячами зрителей, в глухую осеннюю ночь, при свете факелов, изображает — «являет» — земной рай, Золотой век, — первую весну земли, утро мира, на цветущих у Океана, Низейских лугах. Кора-Персефона, девочка, должно быть, лет тринадцати, как та Ледниковая «Изида» Брассемпуйской пещеры или критская богиня Мать, Ева в раю до Адама, сама счастливая, как первая весна земли, играет, пляшет на лугу, в хоре океанид, собирает цветы — лилии, розы, фиалки и молнийно-белый шафран — все цветы жизни и радости.