Тайна Запада древнее всех тайн Востока, — это помнит Египет. «На Запад! На Запад!» — кличут, не умолкая, шесть тысяч лет, плакальщицы египетских похоронных шествий. Запад, Amenti, — вечная родина человеческих душ — «царство мертвых». Тени их, переселяясь на Запад, где «Поля Блаженных», Ialu, — «второй Египет», переплывают в ладьях через «Воды смерти», «Мрачное море», Mare Tenebrosum. Туда же направляет свой путь Гильгамеш, вавилонский богатырь солнечный, через те же «Воды смерти», к последнему человеку первого человечества, Ною-Астрахазису (Gilgam., IX, 65–77).
В Мрачное море Запада каждый день заходит солнце Египта и Вавилона, как зашло однажды солнце Атлантиды. Не потому ли и сохранилась память о ней в Египте, в той иероглифной записи Неитова святилища, о которой Саисские жрецы сообщили Солону?
VIII
В поздние годы кесаря Августа — канун Рождества Христова, — где-нибудь в Александрии или в Саисе, книжник ли иудейский, христианский ли учитель, напоенный эллинской мудростью, подобно Филону и Клименту, не могли не видеть, сличая Платона с Енохом, что оба говорят об одном — об Атлантиде. Если же потом, двадцать веков, этого уже никто не видел, то, может быть, потому, что надо быть не только иудеем или не только эллином, как мы все, а тем и другим вместе, чтоб это увидеть, и еще, может быть, потому, что эти два голоса, Платона и Еноха, говорящие об одном, — слишком разные. Трудно, в самом деле, представить себе два существа, более разные: пропасть, отделяющая доныне все иудейство от всего эллинства, христианского и языческого одинаково, уже легла между ними.
Платон — «классик», Енох — «романтик», в более, конечно, широком смысле, чем наш, только эстетический, — потому что «классиками» кончаются, — начинаются «романтиками» все духовные миры, культуры. Фидиева Зевса Олимпийского риза из слоновой кости и золота — язык Платона, но под этою ризою сердце мертвого бога — идола; язык Еноха — одежда из верблюжьего волоса, но под нею — сердце Бога живого. Платон умирает в «безумье»; Енох в нем живет. Даже бред Платона ясен и правилен, кристалловиден, подобен геометрии; даже геометрия Еноха подобна бреду, но, может быть, потому, что она уже не земная, не Евклидова. Тот ищет, этот нашел; тот падает, этот летит; «было» — у того; у этого — «будет». Мудрость Платона — смертная; мудрость Еноха — воскресная.
То, что хочет и не может сделать мудрец, делает пророк: связывает бывший конец с будущим, Атлантиду — с Апокалипсисом. Повесть о Страшном суде над первым человечеством Енох начинает пророчеством о суде над человечеством вторым: «Се, грядет Господь со тьмами святых Своих, сотворит суд» (Hénoch, I, 9). Этого «грядет» и не мог сказать Платон, — не могла сказать вся Греция, ни Египет, ни Вавилон, — все дохристианское человечество, — мог только Израиль.
IX
«Чувство Конца» у Платона притуплено; у Еноха почти так же остро, как в Евангелии. «Царство Божие приблизилось», начинает Иисус благовестие; «близок день спасения», начинает Енох. «Подожди немного… и растают горы пред лицом Господним, как воск перед лицом огня» (Hén., LI, 2; LII, 5–6). Это значит: был конец водный — потоп, Атлантида; будет конец огненный — пожар, Апокалипсис.
Ekpyrôsis, «пожар», hydatôsis «потоп» — эта пифагорейская эсхатология у Платона — ледяной кристалл геометрии, а у Еноха — все кристаллы плавящий огонь.