– Я этому и не верю, – молвила она, посмотрев на старуху исподлобья. Та пожала плечами: – Воля ваша, а не верить нельзя…
– Изволите ли видеть, вот как это делается, – продолжала она вкрадчиво: – лепят маленькое изваяние из воска, вкладывают ему в правую сторону сердце, в левую – печень ласточки, прокалывают иглою, произнося заклинания, и тот, на кого изваяние похоже, умирает медленною смертью… Тут уж никакие врачи не помогут…
– Молчи, – перебила ее герцогиня, – никогда не смей мне говорить об этом!..
Старуха опять благоговейно поцеловала край умывальной одежды.
– Ваше великолепие! Солнышко вы мое ясное! Слишком люблю я вас – вот и весь мой грех! Верите ли, со слезами молю Господа за ваше здоровье каждый раз, как поют «Magnificat»[16] на повечерии св. Франциска. Люди говорят, будто я ведьма, но, если бы я и продала душу мою дьяволу, то, видит Бог, только для того, чтобы хоть чем-нибудь угодить вашей светлости! И она прибавила задумчиво: – Можно и без колдовства.
Герцогиня посмотрела на нее молча, с любопытством. – Когда я сюда шла по дворцовому саду, – продолжала мона Сидония беспечным голосом, – садовник собирал в корзину отличные персики: должно быть, подарок мессеру Джан-Галеаццо? – И помолчав, прибавила:
– А в саду флорентийского мастера Леонардо да Винчи тоже, говорят, удивительной красоты персики, только ядовитые… – Как ядовитые? – Да, да. Мона Кассандра, племянница моя, видела…
Старуха снова зашушукала на ухо Беатриче.
Герцогиня ничего не ответила; выражение глаз ее осталось непроницаемым.
Волосы уже высохли. Она встала, сбросила с плеч накидку и спустилась в гардеробные покои.