Моро милостиво потрепал поэта по плечу и обещал ему сукна на шубу, причем Бернарде сумел выпросить и лисьего меха на воротник, уверяя с жалобными и шутовскими ужимками, что старая шуба его сделалась такою сквозною и прозрачною, «как вермишель, которая сушится на солнце».
– Прошлую зиму, – продолжал он клянчить, – за недостатком Дров, я готов был сжечь не только собственную лестницу, но и деревянные башмаки св. Франциска! Герцог рассмеялся и обещал ему дров. Тогда, в порыве благодарности, поэт мгновенно сочинил и прочел хвалебное четверостишье:
Когда рабам своим ты обещаешь хлеб,
Небесную, как Бог, ты им даруешь манну, —
Зато все девять муз и сладкозвучный Феб,
О, благородный Мавр [17], поют тебе осанну!
– Ты, кажется, в ударе, Бернарде? Послушай-ка, мне нужно еще одно стихотворение. – Любовное? – Да. И страстное. – Герцогине?
– Нет. Только смотри у меня, не проболтайся! – О, синьор, вы меня обижаете. Да разве я когда-нибудь?.. – Ну, то-то же. – Нет, нем, как рыба!
Бернарде таинственно и почтительно заморгал глазами.
– Страстное? Ну, а как? С мольбой или с благодарностью? – С мольбой.