Монах. Я сам видел в Гелиополисе Ливанском язычник пожирал сырую печень убитого дьякона.
Старуха (плюет). Тьфу, мерзость.
Шум в глубине рощи.
Голос из толпы. Памва. Памва. Из пустыни пришел народ обличать, великих низвергнуть, малых спасти…
Толпа растет. Люди протискиваются вперед, глазеют на пылающий храм; одни крестятся, другие закрывают лицо и отворачиваются. С толпой входит старец Памва. У него грубое, широкоскулое лицо, обросшее волосами; вместо туники холщовый заплатанный мешок, вместо хламиды пыльный бараний мех с куколем для головы, на ходу он позвякивает длинною палкою с острым наконечником.
Старуха. Божье чудо. Божье чудо.
Первый гражданин. Молния ударила и зажгла крышу…
Старуха. А вот и не молния, — врешь; утроба земная разверзлась, изрыгнув пламя, внутри капища, под самым кумиром.
Первый гражданин. Еще бы. Какую учинили мерзость: мощи потревожили. Думали — даром пройдет. Как бы не так.
Монах (злорадно). Вот тебе и храм Аполлона. Вот тебе и прорицание вод Кастальских.