— Если бы я знал, милостивый государь, что моя просьба будет вам неприятна до такой степени…
— Послушайте, господин Мержи. Как христианин я мог бы сделать насилие над своими чувствами и простить вашему брату сделанный им вызов, но поведение вашего брата на дуэли, последовавшей за вызовом, по слухам, не…
— Что хотите вы сказать, господин адмирал?
— Что поединок велся без соблюдения рыцарских правил: совсем не так, как это принято у французского дворянства.
— А кто осмелился пустить такую отвратительную клевету? — воскликнул Жорж с глазами, сверкающими от гнева.
— Успокоитесь, вызова вам не придется посылать, потому что с женщинами не дерутся на дуэли… Мать Коменжа представила королю подробности, не делающие чести вашему брату. Ими объясняется то, что весьма опасный противник с легкостью пал под ударами ребенка, едва вышедшего из возраста пажа.
— Скорбь матери это большое и законное чувство, да и можно ли удивляться тому, что ее глаза, наполненные слезами, до сих пор не могут рассмотреть истины. Я льщу себя надеждой, господин адмирал, что ваше суждение о брате вы не станете основывать на изложении событий, сделанном госпожей Коменж.
Колиньи, повидимому, слегка заколебался, и в его голосе несколько смягчилась острота иронической интонации.
— Вы не можете отрицать, тем не менее, что Бевиль, секундант Коменжа, ваш близкий друг?