— Жорж, дорогой товарищ, — застонал Бевиль жалобно, — скажи мне что-нибудь; мы сейчас умрем — это ужасная минута… Думаешь ли ты теперь так же, как прежде, когда обращал меня в безбожие?
— Конечно, как прежде. Храбрись, через несколько минут страдать перестанешь.
— Но этот монах толкует об адском огне, о чертях, вообще я не знаю о чем, — все это так огорчает меня.
— Это глупый вздор!
— А вдруг это правда?
— Капитал, завещаю вам панцырь и шпагу. Хотел бы предложить вам что-нибудь получше за это славное вино, которым вы меня так великодушно угостили.
— Жорж, друг мой, — снова начал Бевиль, — это будет ужасно, если правда все, что он говорит… о вечности!
— Трус!
— Да, трус, легко сказать… Струсишь, когда дело идет о вечных мучениях.
— Ну, так исповедуйся.